Накануне 9 мая 2014 года в редакции газеты «Индустрия Севера» раздался телефонный звонок. Женщина представилась Валентиной Николаевной Ванюшиной, и сказала, что хочет поделиться воспоминаниями о Великой Отечественной войне: чтобы люди не забывали…

Свою семью помню: папа Николай Ефимович был кузнец, а мама, Зинаида Андреевна, из богатой семьи. И папина линия такая зажиточная – они, плотники, гармонисты, сильные мужики, вот я в них и пошла… и выжила…

В сорок первом году мне было 7 лет. Жили в глуши,  в Курской области в Мантуровском районе - село Мочаки. Всего домов тридцать. Ну, и объявили – война. Я тогда умывалась, собиралась в школу. Сначала на фронт забрали отца, потом брата Бориса. Как отец уходил, хорошо помню. Я убежала из квартиры – чтобы не целовал папа. Тогда были строгие нравы.

От папы через два года пришла повестка –  без вести пропавший. Мне за это платили 3 рубля, и братику, а две сестры уже большие, им не полагалось…  Мы только слышали, что отец был ранен, лежал в госпитале, его разбомбили, а где это было – не знаю. Мамина какая- то знакомая приходила и рассказывала.

Еще деревенские косили рожь  – почему-то по ночам.  И вот мы, дети, ходили снопы таскать.  Старшая сестра Таис взрослая была, ходила как сотрудник. Потом даже добилась справки, что является «тружеником тыла».  А я нет – маленькая в войну была. Но и снопы таскала: их заготавливали на колхоз, питаться же надо было…  Мы, дети, участвовали. Сидишь дома, а побегать-то охота, вот вместе со всеми и идешь. Носить снопы тяжело, много не подымешь…

А еще раньше мы, дети, слышали, что немцы говорят не по-нашему. И я думала: «Как же? Глазами, наверное».  Ну, ладно, прошло время, и в 1943 году деревню оккупировали. Фронт. Может, даже кто-то и вспомнит – Прохоровка, Прохоровский шляхт… Бомбили.  Еще до прихода немцев заставили в деревне клеить окна, копать окопы от соседа к соседу – чтобы прятаться. А комсомольцам велели скрыться: очень страшили, что их будут казнить. Моя сестра тоже была комсомолка. 

Ну вот, пришли немцы, и я – а такая была боевая! – убежала к подружке. Бегу по выгону (раньше-то улиц не было) к Зине и думаю: «У них немцы есть или нет?» А к нам в хату уже пришли. И бегу, и стоит в зеленой форме немец и говорит по-русски: «Девочка, ты куда бежишь?» - «А вы как говорите – глазами?» - «Нет, я русский». – «Да? А я к подружке бегу». – «Домой! Где ты живешь?» - «Вон, в крайней хате». Вроде как я испугалась, а вроде как и нет. И все думала – ну почему он говорит языком, а не глазами?

Ну, прибегаю домой, а у нас немцы уже гуляют – так звали мы всех. На самом деле это были мадьяры и финны, но это потом стало известно. Мадьяры были очень добрые. Они носили желтую форму. У  финнов - зеленая.  Вот они были злые: казнили партизан. У нас колодец был такой здоровый в деревне, ушат для воды был далеко, глубоко…  И двоих парней и девушку, как моя сестра, комсомолку, ночью  повесили прям на этом колесе. Ой, страшно… И написали: «Не подходить!»  А мы-то девчонки – мы же шустрые…

Да ладно, забежала я домой – а семью уже выгоняют из хаты. Нас было пять человек вместе с мамой...  Выгоняли финны - им надо веселиться. Мадьяры держались скромно. Помню, что как-то мадьяр подарил моему брату губную гармошку. А другой через несколько дней подарил моей сестре Таисе валенки. Видите, все же мадьяры добрые люди. Финны – по-моему, фашисты.

В войну мы даже знали звук самолета – это немецкий, значит, летит. С музыкой. А немцы на ночь приходили к нам, выгоняли на солому в сенцы (раньше коридоров не было). Туда,  где корова стояла… И мы на этой соломе жили. В хате  немцы курили, и гусей били, и свиней резали, и кур. И музыка у них была непривычная. Вот эти губные гармошки – раньше мы их не слышали, не знали. И вся улица полыхает, костры горят, немцы жрут, веселятся… И вот один немец подошел и говорит: «Матка, тук! Яйки!» Значит, еще надо яйца, а их в деревне не было. А мама-то заплакала и говорит: «Пан, никс!» Вот эти моменты я очень хорошо запомнила…

Ну, потом смотрим – к утру их никого нет. Ни радио, ничего такого у нас в то время не было, не объявляли ничего… Тут бомбёжка пошла… Самолеты. Стекла у нас полетели – а хаты-то маленькие, соломой крытые! – что раньше заклеивали по совету местного старосты. Он такой деревенский мужик был. Сначала на советскую власть работал, а потом с немцами пошел. И комсомольцев выдал: «Много их в деревне, ловите». Как повесили тех троих, моя сестра и сбежала, и ее не нашли. Фашисты особенно не хотели убивать, им показуха нужна была.  Так что сестру в общем-то и не искали.

И потом, когда начался прохоровский шляхт, немцы тоже все ушли: они же чувствуют, знают, им же доносят… И стали они как партизаны, хотя их так не назовешь… А вот наши действительно были партизаны. Вот немцы на ночь приходят. Ночуют там день, три… Потом приходят партизаны наши, русские – и начинают спрашивать. А мы до того рады! Наши, наши пришли!..

А когда бомбили, ой!.. Мы уже в хатах не оставались. Ну, в трех километрах фронт, настоящий фронт. Курская дуга, слышали?..  Вот как раз в тот момент мы там жили. Ну, мы убегали в окопы, которые сами вырыли от хаты до хаты. И там сидели. Бомбежка перестала, все утихло – тогда домой заходим. Мама начинает кушать готовить из того, что осталось от немцев. Ну, если курицу там они не доели, корову зарезали… Но в основном в селе держали овец. К вечеру – опять немцы. Если мы  не успели поесть - фашисты все забирают. И опять тоже самое – гульба, гармошки. А вот пили они или нет – не помню. Но  жрать готовили, печку деревенскую нашу топили. Думала я: «Господи, сгорит хата!» И так больше года нас мучили. Ну, мама, конечно, очень ослабла.

А еще, самое главное... Был в деревне двор – в мирное время там свеклу хранили. Большой такой колхозный погреб… И вот туда очень много жертв, вот этих битых мужиков несли… немцы они были или наши, я не знаю… Вот этот целый гурт полный набили покойников. Вот туда боялись ходить. Было страшно-страшно!.. Знаете, вот на таких немецких тарантайках возят-возят, и туда бросают, и бросают… Это я своими глазами видела… Рядом же фронт. Видать, по селам их, где поближе, раскидывали…

А еще нам хотелось туда, в колхозный двор побежать, потому что у немцев было много красивых трофеев. А как я радовалась, когда видела красивые вещи!..  Их было много, где теперь жили немцы – в сараях, в колхозном дворе. Немцев было много, а таких как я, боевых девчонок, - две-три. И как увидим красивую кружечку или баночку – бежим. Немцы не бить нас хотели, а пугать: «Куда бежишь?»  Тогда я и поняла, что они говорят ртом, а не глазами…

А потом уже, когда отступали  - гнали фашистов наши партизаны - забирали с собой и пшено, и рожь (но в основном в Курске рожь) и все, что в погребах хранилось на зиму. Скот резали. С собой все увозили. Им жрать-то надо! Они же в России! Пока им пришлют!.. Они же голодные. А есть они любят! Знаете, как они едят!.. А нас не допускали… А партизаны наши часто в деревне бывали, особенно по утрам:  успокаивали, кормили, хлеба давали…

А потом, когда выгнали фашистов с Курской дуги, и фронт прекратился, в деревне ничего не осталось. Голод поголовный. Потом, в сорок пятом году, как сейчас помню, едет на лошади мужик и кричит: «Война кончилась! Война кончилась!»  И мы все выбегаем на этот выгон!.. Ой, сколько было слез!.. Кто поет, кто пляшет!.. Ой, мама!..  Вот этот день никогда не забыть!..

Но все прошло, а голод остался. Мама – никудышняя... В тот год умерла. Все забрал немец, даже – а мы же в лаптях ходили – онучки теплые. Даже фуфайки. Мы спрятали одну – и была она на всю семью. Помню, Америка… Был тогда у них президент т – он же видит, что Сталин побеждает, и уже в конце войны, в сорок пятом, булку хлеба нам присылал. Ее давали на семью – и  неважно, сколько в ней человек: два или пять. Ну, дали нам эту булку – такая пышная, ой!.. Но что там на пятерых – по кусочку…

И вот когда мама даже уже умерла, а я стала взрослой,  и мы  уехали в Караганду –  и  до сих пор помню, как думала – сейчас бы маму накормить, и больше ничего не надо. Только вот чтоб она сытая была. И до сегодняшнего дня мне ее жалко – как она с голоду?.. Зачем?... И разве я жила?… Сиротой осталась… А ведь  папа был, и мама… Если бы не война, прекрасно мы бы жили…

Два года мы прожили в Курске, а потом маму похоронили, и затем сестра нашла братьев отца в Караганде – они были сосланы в 1932 году. Раньше-то Сталин приказ издал, что богатых, которые держали батраков… ну, а какие в деревне батраки?  Там просто сами работали и все… Ну, так вот Таисья нашла этих дядей, и они дали ответ – приезжайте, что ж вы там с голоду будете умирать. Мы ехали в телячьем вагоне стоя. Спать ложиться было негде.  Помню еще там буржуйку.

Ну приехали, в 1947-ом. И там тоже было не ахти – морс, хлеб… до 16 лет я работала няней. После войны два года жили еще в Курске, потом уехали.  А еще у нас документов поначалу не было никаких. У меня даже метрик не осталось – потому что все в войне сгорело.  И в Караганде оказались  только  со справкой, которую председатель сельского совета дал. Мы по ней жили. Раньше  люди-то и врать не умели. Раз Таиса сказала, что 27 года рождения  – значит с 27-го. Если я сказала, что  с 34-го, значит, так и есть. И нам такие паспорта и документы выдали.

И с 16 лет я - в шахту. И сестры тоже, Таиса и Шура. Под землёй  я  9 лет проработала. Было очень тяжело. Сначала, как только паспорт получила,  пошла породовыборщицей. Меня даже хотели по малолетству уволить, но потом узнали, что я сирота, что сестра воспитывает – удержали. Шла лента и надо было с нее породу выбрасывать. Работали в 3 смены… Шестнадцать лет девчонке…Потом стала кондукторм – прицепляла вагоны с углем. Потом – выучилась машинистом электровоза. И вот когда  я сцепляла вагонетку и электровозом, я повредила ногу и  руку. Думали, все пройдет. Раньше же не лечили…

И мама – как сейчас помню – у нее пена со рта идет, она в больнице без сознания, таблеток нет… Я вот так приду, посмотрю на нее, заплачу и уйду… И вот я на всю жизнь калека. Если бы войны не было, мы бы в Караганду сроду не приехали. Отца же не сослали, только забрали имущество – потому что он был семейный. А вот бабушка Ирина  по дороге в ссылку погибла  – гнали эшелоном, и она умерла  в дороге и ее с вагона выбросили, и не знаем, где похоронили.

В 50-х годах Хрущева стала критиковать Америка – дескать, в Советском Союзе женщины в шахтах работают. И вот Хрущев создает приказ их вывести из шахт. Для тех, у кого образование 7 классов, организовать бесплатные полугодовые курсы продавцов, поваров и буфетчиц. А у меня-то 4 деревенских!.. Но помогла золовка – сделала нужную справку. В 58 году выучилась я на продавца. Детей своих старалась обеспечивать, чтобы все у них было. Так было их жалко! Думала – только бы так не мучились! И не голодали, самое главное!

Когда старшая дочь вышла замуж, а младшая, Зина (назвала ее в честь мамы) заканчивала 10-ый класс, по телевизору увидела, какая красивая природа на севере. Так захотелось туда, что уговорила мужа. Оставив дочь в Караганде, приехали на БАМ. Вместо Нерюнгри было пустое место, с работой – сложно. Попросились мы в котельную жить – взяли с условием, что будем работать. Потом дали палатку – в ней и жили, Зина приехала. Вот так я  стала первостроителем города.

Вот, значит, какая была у нас крепкая большая семья. Брат Борис вернулся с фронта контуженным. Очень больной был, и скоро, через два года умер. Братья и сестры, муж  - тоже все умерли,  одна я осталась. Но у меня двое детей, внуки, пять правнуков – мы по-прежнему сильные. Но если бы не война, моя жизнь сложилась бы иначе. Я так хотела учиться в школе!.. Так любила географию и историю!.. Если бы не война, наша семья была бы еще сильней. Пусть люди почитают, пусть знают, что такое война…

Тамара Городецкая, газета «Индустрия Севера»